HPForum.ru

Не подозревала Бэллатрикс, как вовремя ушла из зала, что на данный момент выход был заблокирован. Хотя, может оно было бы и к лучшему, это с какой стороны посмотреть. И все же, новоиспеченный хранитель Хаффлпаффа направлялся к главным воротам замка, чтобы оттуда переместиться к родным австралийским лесам.
Куча вариантов было перепробовано, но сейчас у Лайтер был более быстрый и легкий способ – порт ключ в виде кулона, который теперь делил место на шее с врученным днем ранее ключом факультета. Теперь не надо трансгрессировать в Косой переулок, видеться с тетей, проходя через ее магазин к камину, да и необычного для Австралии камина в необычном месте, гараже, больше нет наконец-то. То были временные меры.
Спустя пару мгновений, после того, как девушка ступила за ворота школы, она уже стояла напротив родного дома. Тут уже была ночь, тишина, только щебетание ночных птиц нарушало эту тишину. Такой контраст между солнечным днем и балаганом в большом зале по сравнению со здешними сумерками и спокойствием заставил ненадолго остановиться и насладиться моментом. Только пробужденное желание заставило двигаться дальше.
Бэллатрикс вошла в дом и, включив свет, направилась прямиком в зал, к полкам. Как долго этот бутылек уже тут пылится? Трикс и сама уже не помнила. Она водила кончиками пальцев по полочке и всему, что на этой полке стояло. Колдография Ханны с Квентином, бутоньерка, сохраненная после одного из дней Святого Валентина, два листа пергамента, сложенных в трубочку. Раньше они способствовали тому, чтобы Лайтер развернулась и отошла от полки, но не сегодня. Взяв зелье и выключив свет, Трикс направилась в гараж. Там ее ждала доска для серфинга, потертая, старая, может выброшенная, может потерянная, и рыжей подобранная. Были свои на то причины, именно подобрать, а не купить в магазине или, тем более, с рук. Тут же стоял мотоцикл, но он сегодня был не нужен. Даже жалко стало, только недавно накопила и смогла купить, так ни разу и не покаталась. Вспоминалась давняя мечта, еще со времен, когда была в отношениях, как они вдвоем помчат куда-нибудь на мотоцикле…
Взмах палочкой и Трикс уже в купальном костюме, снимает с шеи две подвески, секунда – и уже на берегу моря. Повезло, что людей нет. Хотелось еще немного насладиться моментом и девушка, кинув доску на песок, села рядом, слушая шум прибоя и теребя теперь маленький флакончик с зельем. План, давно продуманный до мелочей, желание, что долгое время подавлялось разумом. Казалось странным, что вновь всплыло так внезапно и так сильно, но что-то теперь подавляло все сомнения, активно толкая к исполнению. Суждено ли желанию сбыться?

Трикс всегда нравилось вот так ночью сидеть на пляже, когда рядом никого, солнце не печет, звуки моря успокаивают, тонкий серп луны поблескивает на водной глади. Хотелось продлить этот момент, но другое желание с новой силой напомнило о себе.
Девушка решительно встала, взяла доску и зашла по колено в море. Далее гребла руками, лежа на доске, флакон держала в зубах. Лишь бы не раскрылся случайно раньше времени. Доплыв до достаточной глубины, Лайтер села, подогнув одну ногу под себя, а другую опустив в воду, и сидела, качаясь на волнах, в ожидании чего-то посерьезнее этого легкого волнения.
Ожидание казалось долгим и томительным, оно довело до вопроса:"А вдруг кто-то будет искать?" Но тут же последовал ответ. Такое уже было, когда взяла и исчезла в один не прекрасный день. И никто не искал целый год. Тут так же, просто вышла погулять и не вернулась и кто знает в каких лесах теперь шарится? Будут думать, что история повторяется, да только сложно обыскать весь земной шар. Интересно только, через сколько лет забьют на поиски? Надо было палочку сжечь, а не просто оставить дома.
Тут Бэллатрикс неплохо так подкинуло на волне. Она обернулась и увидела, что действительно пошли более благоприятные условия для серфинга. Момент близок.
Удачно подплыв к очередной многообещающей волне, Трикс встала. Давно не стояла на доске, потому чуть не упала, но пока держалась на ногах твердо. Незабываемое ощущение, самое то для такого момента. Лайтер наконец-то поймала равновесие, быстро и плавно скользила по воде, осталось дело за малым. Да только это малое никак не хотело открываться. Закупорила так закупорила. В борьбе с крышечкой на ходу Трикс потеряла равновесие, а в попытке вернуть его, оступилась и подвернула лодыжку. Острая боль пронзила ногу, из глаз посыпались искры, она, естественно, не устояла и плюхнулась в воду, сжимая в кулаке проклятый фиал, и успев задержать дыхание. Голова слегка кружилась, нога ныла, мешая начать соображать и барахтаться к поверхности, потому она медленно опускалась ко дну.
Даже сейчас не все так красиво, радостно и легко, как представлялось. Снова мучения. Сколько можно?
Только чувство самосохранения, которое, впрочем, всегда отменно работало, раз до сих пор жива, после стольких то проходов по грани, заставило быстро пройти в себя и, преодолевая боль в ноге, стремиться вверх. Немного воды все же хлебнула, но вынырнула. Много сил еще ушло на то, чтобы найти доску и доплыть до нее. Легкие болят, нога болит, голова болит, руки устали. Совсем обессиленная, она забралась на доску и лежала, размышляя о своей никчемности даже в таком, казалось бы, простом деле. И без того вся жизнь связана с болью и мучениями, которые она постоянно держит в себе, скрывает, подавляет. Может выговориться? Должно стать легче. И только одному человеку она она может вылить все, что думает, чувствует. И да, она скучает по нему, хочет к нему. А ведь если все-таки исполнить первое желание, не исполнятся другие, в том числе и это.
Решено, сюда вернется позже.
Трикс кое как догребла до берега, трансгрессировала к дому, где высушилась, переоделась и попыталась залечить лодыжку. Следующая остановка — Лондон.

Единственным страстным желанием Акабано было сбежать. Сбежать на край мира, туда, где никто его не знает, никто ничего не требует, где можно просто дышать полной грудью. Интуитивно он выбрал родину своей матери — и оказался в Японии.
Амулет, всё ещё обжигающе тёплый, он спрятал в купленную наспех сумку, завернув в плащ. Теперь ничего не имело значения. Акабано шатался по паркам, лесам и горам, растворялся в толпе шумных городов и находил покой в тишине маленьких деревень. Трансгрессировал из места в место, не думая, куда и зачем. Ел уличную еду, чувствовал запахи, цвета, лица вокруг — и не включал голову. Только жил, кожей впитывал мир, рассеянно улыбался прохожим и мечтал, чтобы это никогда не кончалось.
Одиночество впервые дарило ему лёгкость. Странно: самые близкие люди в последнее время стали невыносимо тяжёлыми, каждый разговор превращался в проблемы — его или их. Ему отчаянно не хватало простоты, как в детстве, когда он мог часами смотреть на облака и мечтать самому стать облаком: лёгким, свободным, ничейным. Когда-то он обрёл в себе столько сил, что несколько лет подряд жил без остатка для других, раздавая себя каждому, кто нуждался. Но этот запас давно ушёл в минус. Забирали больше, чем могли дать, а он всё отдавал, не задумываясь.
И теперь к нему возвращался его старый сон: снег и отрубленная голова. Только теперь Акабано понимал — он сам вёл себя к гибели и даже не сожалел о сделанном выборе. Смерть не пугала и не манила, она просто стала частью картины.
Сын радовал его, но рядом всегда была жена, и это было испытанием, которое он редко выдерживал. И всё же любовь к жизни теплилась. Мелочи — запахи, краски, музыка улиц, — дарили радость. Акабано хотел заботиться о себе, хотя бы ненадолго. Наслаждаться мгновением, позволить себе ничего не решать, ни о ком не думать. Хоть бы год. Но у него оказались лишь сутки.
Когда действие артефакта начало спадать, проснулась совесть, а вместе с ней разум. Как же легко было, пока они спали в дальнем углу души! Теперь же приходилось заставлять себя думать. Сидя на перилах и глядя на вулкан, Акабано вдруг понял: хватит насилия над самим собой. Его тело кричало об истощении, и единственный выход — услышать этот крик. Ведь только он сам у самого себя есть по-настоящему. Только он может себе помочь.
Он провёл ладонью по голове, прикрыл глаза, ощущая тепло прикосновения. Улыбнулся нежно краешками губ. А потом взглянул на сумку. Амулет лежал там, уже почти остывший. Значит, это всё же магия. Может, стоило вернуться в школу? Или продолжить бегство? Но сначала — отнести артефакт домой. Таскать с собой эту штуку было безумием. А может, и вовсе устроить себе отпуск, поехать в Тибет к монахам. Можно ведь предупредить близких, что бы не паниковали.
Акабано усмехнулся и мечтательно посмотрел на небо. Через пару секунд он уже был дома, в Лондоне. Хорошо, что Ани не оказалось. Быстро нацарапал письма Саше, дочери, жене, отцу. Трикс пока не писал — сперва нужно было разобраться в школе. Отправил сов и, немного поспав, вышел бродить по пригородам.
Он шёл по тихим улочкам среди садов и огородов, вдыхал аромат последних яблок и цветов. Сумерки опустились незаметно, и он наслаждался ночной тишиной. Дорога увела его в поле, где над головой рассыпались звёзды. Акабано лёг на спину и попытался вспомнить созвездия. Как же он соскучился по Лису. «Надо будет к нему прийти, пусть даже будет ругаться», — подумал он. Ведь те ночи, когда они вместе смотрели на звёзды, были бесценными.

Прихватив с собой зачем-то зелье, вернув на шею ключи и палочку в карман, Трикс переместилась на улицы Лондона. Судя по тому, что тут уже был поздний вечер, либо долго ждала волн, либо долго приходила в себя после пробы морской водички, а может все и сразу. Наверное, Акабано уже вернулся домой, следовало проверить. Но, трансгрессировав к его дому, недавняя студентка Хаффа поняла, что возле дома его запах не свежий. Скорее всего, как раз перед появлением в школе в последний раз тут и проходил. Что ж, значит, обратно в школу, как минимум, там она видела друга в последний раз, а убегая, не пыталась даже вычислить в какую сторону убежал он. Может, еще там?
А ведь если бы до утра не вернулась, был бы шанс, что действие артефакта закончилось бы и включился мозг, но Лайтер, не зная о том, просто обновила силу магического воздействия. Она, прихрамывая, прошла к северной башне, где находился дорогой сердцу кабинет, хотела войти, но поняла, что и там никого нет. Впрочем, отсутствие хозяина все-таки не помешало войти и по-свойски пройти на веранду, где девушка села подумать, где теперь искать друга, и что не так с ногой? Либо это остаточная боль, либо неправильно заклинание наложила. Но недавние водные процедуры сильно вымотали. Так и уснула прямо за столиком.
Проснулась уже на следующий день, все-таки влияние мощной магии с чрезмерной активностью дали о себе знать. Плюс ко всему, тут никто не ходил, кто мог бы разбудить просто шагами, тут нет портретов. Проспала почти до следующего вечера, набравшись сил и, к сожалению, влияния артефакта. Все так же два желания оставались в ней, споря, какое из них важнее. Проверив, что зелье на месте, в кармане, Лайтер вышла из кабинета прорицаний, все еще прихрамывая.
Чуть спустившись, какое-то новое желание она учуяла и, не задумываясь, повернула налево. Ну не кабинеты, а проходные дворы. Один не запирает, у другого и вовсе двери нет. Впрочем, там вообще никого нет. Оно и к лучшему, на эмоциях, девушка не совсем разобрала желание, может хотелось просто высказаться, что недоговорила до этого, может постараться узнать правду, а может все-таки и повторить артемиевский перевод. Но, раз никого нет, то и делать здесь нечего. Снова в Лондон. Может сегодня повезет больше.
И повезло. Учуяв желаемый запах, Бэллатрикс пошла по следу, иногда ускоряя шаг, надеясь догнать, если вдруг решит трансгрессировать, но долго ускоряться тоже не могла из-за лодыжки. Волнение вдруг начало нарастать, сердце бешено от волнения колотиться, не была бы под действием артефакта, передумала бы и бросила затею. Только эта магия стала двигателем вперед на данный момент.
Уже стемнело и след привел в поле. А там и он.. Трикс тихонечко подошла, немного неуверенно. Ну и тихонько, на сколько позволяли единичные опавшие листья с больной ногой.
— Привет. Прости. Позволишь?
Она кивнула на место, рядом с ним, выпрашивая разрешения сесть.

Акабано лежал в высокой траве, подставив лицо ветру. Воздух был чист, свеж, как после дождя. Он слушал, как где-то вдалеке стрекочут насекомые, как шелестят листья, и казалось, будто сам мир наконец-то замер, чтобы дать ему возможность выдохнуть. Небо сияло серебром звёзд, облака лениво плыли над головой — такими он когда-то мечтал стать сам: лёгким, свободным, безмятежным.
Он думал, что теперь никто его не потревожит. Но, как это всегда бывало, стоило обрести покой, как находились те, кто приходил — сказать, спросить, вернуть к жизни.
Не прошло и пары часов, как он почувствовал знакомое присутствие. Трикс.
Он обернулся, и сердце слегка дрогнуло. Последний раз они виделись в школе — перед тем самым побегом. Возможно, она пришла спросить, почему он ушёл. Или просто проверить, жив ли он. Акабано кивнул ей, не спрашивая ничего.
Он не мог разобраться, принесла ли она с собой добро или боль. В груди странно тянуло, словно натянутая струна вот-вот лопнет. Он смотрел на неё внимательно, стараясь понять — всё ли с ней в порядке, не случилось ли чего.
Его всё ещё штормило изнутри, мысли путались, чувства менялись одно за другим, и он чувствовал себя чужим в собственном теле. Но если бы ей понадобилась помощь — он бы не смог отказать.
Он не знал, чего ждать, и оттого был взволнован. Но, как ни странно, само её присутствие его радовало. Её фигура на фоне неба, её голос, даже просто взгляд — всё это возвращало частицу дома, от которого он бежал.
Акабано улыбнулся, впервые за долгое время искренне. Воспоминания нахлынули — добрые и тяжёлые вперемешку, как волны прибоя. Он не был уже тем беззаботным мальчишкой, что мечтал стать облаком. Но, может, жизнь и должна была научить его стоять на земле.
Жизнь шла дальше — с ней, с болью, с редкими мгновениями покоя. И сейчас одно из них было прямо здесь, рядом с Трикс.

Нарушать покой Трикс умела как никто другой. Самой вечно не спокойно, так и другим не дает отдохнуть. Внутри жуткий беспорядок и боль, и нет, чтобы, как обычно, перетерпеть все в одиночестве, захотелось же внезапно поддержки. Точнее, хотелось ее всегда, но до этого хаффка активно себя останавливала, боясь, после случая у Роны, сделать только хуже. Вторым желанием было, чтобы у них с другом не было больше никаких недомолвок, тайн и лжи, которые в последнее время только и исходили от рыжей. Да только одна загвоздка. Хочет быть предельно честной, но есть тема, о которой, она точно решила, что никогда не скажет, не хочет, чтобы он узнал эту правду.
От улыбки Акабано к боли, царящей внутри, добавился еще один укол. Укол сожаления. Он искренне рад ее видеть, но даже не подозревает, что принесла с собой она, не подозревает пока о том, сколько боли и правды сейчас может вылиться из этого истончавшего сосуда с трещинами желаний.
Бэллатрикс села по-татарски на расстоянии вытянутой руки, боком к Акабано, но при этом спиной к его лицу. Ей достаточно чувствовать что он рядом, видеть боковым зрением его частично, а ему лучше не видеть ее эмоций.
— Прости. Я сегодня без зелий. Могу отсесть подальше, если будет тяжело. Просто хотела побыть рядом. На последок.
Желание быть честной сыграло злую шутку и, возможно, сыграет еще не раз, напрочь отключая какой-либо словесный фильтр.
— Вообще давно хочу. Чтобы как раньше. Чтобы легко и беззаботно. Я давно уже соскучилась. Но боялась, что тебе будет некомфортно рядом со мной. Из-за твоего дара. Хотя. В таких случаях это сродни проклятию.
В такой позе лодыжка только неудобно изгибалась и начинала ныть, потому Трикс выпрямила правую ногу. Но будто просто так, даже не повернув голову к больному месту, все продолжала, не отрываясь, смотреть в одну точку.

Трикс села спиной, и едва она начала говорить, Акабано почувствовал — в её голосе звучала грусть. Он словно услышал это кожей, каждой клеткой. Волна беспокойства поднялась внутри, но привычная сдержанность, которая обычно удерживала его, сейчас растворилась. Всё стало проще, искреннее.
Не думая, он сел ближе и обнял Трикс со спины, прижимаясь к ней всем телом, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Его нос коснулся её шеи, дыхание стало неровным. Почему-то хотелось плакать. Сердце сжалось, заныло, потом глухо ударилось о рёбра, посылая в грудь горячие волны боли и нежности.
— Я бы так хотел, чтобы ты была рядом, — выдохнул он тихо, не открывая глаз. — В последнее время мне ужасно одиноко. Все будто притворяются или избегают. Я знаю, что сам виноват, но не понимаю, что могу сделать. Не уходи, пожалуйста.
Он говорил, не зная, слышит ли она настоящие его слова или только их отголоски. Казалось, что он слушает сам себя, и всё вокруг расплывается. Внутренний голос подсказывал что-то неразборчивое, уводил в туман. Всё происходящее было как сон — хрупкий, зыбкий. Но в то же время именно это казалось настоящим: вот они вдвоём, а дальше — пустота. Словно они одни в этом мире, и нет больше никого и ничего.
Не известно, кому из них этот разговор был нужнее. Он не слышал ничего, но его сердце пропускало через себя эмоции двоих.
Акабано чувствовал, как дрожит, будто стоял посреди зимнего ветра без защиты. От эйфорического тепла, что раньше грело душу, не осталось ничего. Он будто очнулся в холодной реальности, где нечем дышать.
"Помогите", — слабая мысль мелькнула где-то глубоко.
Слёзы текли по щекам, но он не замечал. Просто обнимал Трикс крепче, как ребёнок, боясь, что стоит отпустить — и она исчезнет навсегда.

Когда Акабано ее обнял, Трикс замерла, как и все внутри нее, боясь спугнуть, и тут же она обняла его руки, прижала к себе крепко и нежно. Тоже не хотела терять, отпускать. Слова больно кольнули. Избегают. А ведь она тоже избегает, тоже причастна к его одиночеству. Снова виновата. И так во всем, всегда, вечное чувство вины, всем родным и близким приносит только страдания. Еще одна причина прошлого желания. Но ведь просит не уходить, а Трикс разрывается, не знает что делать, и все решения кажутся неправильными. Кажется, что верного вовсе нет. Так как же тогда ей быть и что делать?
— Сложно. И ужасно больно. У меня больше нет сил терпеть. Устала постоянно терпеть боль. А она повсюду. Куда ни посмотри, о чем ни подумай. Больно смотреть на счастливых людей. Тем более влюбленных. Да и вообще на всех людей. У них есть будущее. А своего я лишилась. Еще и брат вернулся. Невыносимо сидеть рядом с ним. Невыносимо думать, что потеряла единственного родного по крови. Очередной ошибкой. Пошла прогуляться и потеряла. Все. Абсолютно все. И вся жизнь состоит из сплошных ошибок. Даже, казалось бы, продуманное решение у меня все равно приводит к ошибкам. А потом страдают окружающие.
Лайтер временно остановилась. Не стала договаривать. Слушает, не слушает, но не скажет же она что даже сейчас больно из-за него. Сложно находиться рядом, осознавая свои чувства.
— И что я делаю со своей жизнью? Постоянно задаюсь этим вопросом, но продолжаю творить что попало. Каждый раз кажется, что должно стать легче, но делаю только хуже. Веду себя как последняя мразь и... И... — Сильно неприличных слов тоже не хотелось говорить. — Клубы, парни, зелья. Превращаюсь непонятно во что. Или уже превратилась. Только все это приносит облегчение лишь на короткое время но и не совсем. А потом вдвойне больно. Возвращается изначальная боль и добавляется боль осознания, что я творю. И ведь потом повторяю снова и снова. Я просто уже устала.
А ведь хотела тихо, спокойно, легко и беззаботно. Опять сама все портит.
Девушка смотрела вдаль, над горизонтом, продолжая прижимать к себе руки. Высказалась. Вроде даже немного легче стало и теперь даже более честна к другу, как и хотела. Она старалась не оборачиваться к Акабано, не смотреть на него. только склонила голову в его сторону, почувствовав влагу на щеках и тут же отреагировав, заведя руку назад и расчесывая пальцами ему волосы.
— Ну что ты? Это из-за меня? Прости. Вот опять. Думала, что будет лучше, если перестану от тебя что-то скрывать, постоянно врать. И опять сделала только хуже.

Акабано слушал Трикс, и с каждым её словом в груди становилось всё больнее. Она говорила о себе, о своих переживаниях, но ощущалось так, будто говорит он сам. Каждая интонация отзывалась в нём эхом, узнаваемым до боли. И в какой-то момент дыхание стало легче — словно кто-то осторожно снял тяжёлый камень с груди.
Он вдруг понял, что не один. Что где-то рядом есть человек, способный чувствовать так же. И от этого стало чуть теплее.
Когда ладонь Трикс мягко скользнула по его щеке, Акабано наклонился, прижался к ней губами, будто к чему-то священному, и тихо прошептал:
— Жаль, что мы молчали раньше. Возможно, не было бы так больно и одиноко.
Он сделал короткую паузу, подбирая слова, стараясь не уйти в привычные маски.
— За последнее время я пробовал всё, чтобы забыться. Лёгкие способы, как мне казалось… но получил только вину и презрение к себе. Я умею портить жизнь — себе и тем, кто рядом. Поэтому держу дистанцию. Так проще. Но одному всё равно плохо. Даже когда рядом люди, если ты не можешь сказать то, что чувствуешь… — он замолчал, выдохнул. — Тогда одиночество только растёт.
Он вспомнил тот день в зале, холодный свет, напряжение, своё желание исчезнуть.
— В тот день я понял, что хочу сбежать от всего и всех. Начать с чистого листа. Но это была глупость. От себя не убежишь. Чувства остаются. Я понял это, как только тебя увидел.
Его голос стал тише.
— Я хотел бы понимать тебя по-настоящему. И доверять. Я ведь обещал. Как и ты. Но часто я всё равно прятался за словами. Хотел уберечь, не задеть, помочь… а в итоге потерял искренность. Прости. Мне действительно жаль.
Он улыбнулся слабо, чуть виновато.
— Но я так рад, что ты сейчас здесь. Рядом.
Он закрыл глаза. Просто слушал дыхание Трикс, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из рук. Может, всё ещё можно исправить. Может, хотя бы этот миг стоит запомнить — вдруг другого не будет.

Бэллатрикс старалась не смотреть на Акабано, только слушать, чувствовать, так было чуточку легче. Только не все чувствовать легче. От прикосновения к ладони Трикс сжала челюсть, будто приходилось терпеть боль, и чуть не одернула руку, но вида не подала. А в каком-то смысле все-таки приходилось. Проведя еще несколько раз по волосам, она вернула руку к обниманию его рук.
И как же все знакомо. Даже в этом, в дурости, в ошибках, похожи.
— Да уж. Мы оба хороши. Хотели как лучше, а получилось как всегда.
А ведь я почти сбежала. Осталось решиться на вторую попытку. Но тебе лучше о том не знать.
И вот опять. От осознания, что снова что-то пытается скрыть от друга, Лайтер вздохнула и потерла переносицу.
Сколько это еще будет продолжаться?
А сейчас показалось или нет?
Девушка скосила взгляд в сторону Акабано, но куда-то вниз, задумчиво. Убедив себя, что все-таки показалось, продолжила слушать.
Да, обещали. Но стоит исполнить одно желание, один план, и обещание больше не сможет исполнить. Когда два желания противоречат друг другу... Надо что-то решать. Она нащупала бутылек в своем кармане, словно спрашивала совета у него.
— Прости. Я вообще не люблю обещания. Их исполнение так легко может нарушиться, в том числе и по независящим от нас причинам. Но..
Хочешь прослыть трусихой? Сбежать от ответственности? Что о тебе будут думать?
Мне тогда уже будет совершенно наплевать. И нет. Не сбегу.
Только обещания не говорят в никуда, тем более родным людям. Вопреки всем опасениям, возникавшим до этого, для того, чтобы показать всю серьезность слов, готовность исправиться, надо было повернуться. И даже нельзя отводить глаза.
Трикс мягко расцепила объятия и повернулась лицом к лицу, сев напротив.
— Я постараюсь исправиться. Стать для тебя лучшей поддержкой. Наверное, нам надо как-то держать связь.
Черт. Зеркала-то отдала.
Трикс экстренно думала, как им можно будет связаться в любой момент, чтобы больше не было чувства одиночества. Купить новые зеркала?
— Точно. Вот. Порт-ключ к моему дому.
Твоему ли. Не забывай, что брат вернулся.
— По крайней мере, на первое время. У меня есть несколько запасных для друзей. В сумке. В школе. Так что этот теперь твой. Можешь приходить в любой момент.
Девушка сняла кулон-ракушку со своей шеи и надела на Акабано. И в этот момент что-то екнуло. То ли артефакт все еще продолжал действовать, то ли уже действия шли по инерции после действия артефакта, без мыслей "что хорошо, что плохо, хочу и все тут", то ли барсучий хранитель разучилась хранить свои мысли при себе. Произошло то, чего Бэллатрикс так боялась. Его лицо оказалось так близко, что каждое мгновение все сильнее напоминало о скрываемых чувствах. Руки же все еще держались за шнур кулона на его шее. Девушка, всматриваясь, замерла, замерло и время. А когда очнулась, подалась вперед, аккуратно притягивая и его за тот самый шнур. Подалась за поцелуем. Крепким, но в то же время и нежным. Как и она сама, сочетавшая в себе силу и нежность.
Руки опустились на колени, глаза закрылись, отведенные в сторону, в горле застряло "прости". Губы тоже на несколько секунд застыли в артикуляции первого звука извинения, но оно так и не было произнесено. Впервые Лайтер задумалась о том, а хочет ли извиняться? Может и надо, но прям не лезет из нее это слово. Девушка закусила нижнюю губу, думая о том, как быть дальше.

Акабано слушал подругу — отчасти понимая, отчасти нет. Но это было не важно. Он просто слушал, потому что сам звук её голоса действовал успокаивающе, словно убаюкивал его измученные мысли.
— Обещание — это, наверное, намерение действовать в определённом ключе, — тихо сказал он. — Их дают, чтобы дать другим понять, чего ты хочешь… и самому себе тоже. Хотя, наверное, обещания самому себе — самые сложные.
Он не хотел сказать ничего особенного — просто рассуждал, позволяя мыслям течь свободно, без фильтра. Ему ужасно не хватало этого чувства — разговора без защиты, без притворства.
Когда Трикс повернулась к нему и протянула порт-ключ от дома, Акабано чуть растерялся, а потом улыбнулся. Это было мило — просто и по-настоящему. Он не думал, пригодится ли ему этот ключ, но сам жест показался трогательным. Как она аккуратно надела шнур на его шею — будто отдала ему частичку себя. В груди стало мягко, спокойно, почти уютно.
— Я приду, — тихо произнёс он, встретившись с её взглядом.
Он не знал, зачем сказал это, просто не хотел, чтобы момент кончился. Рядом с Трикс было легко — впервые за долгое время.
Их лица оказались так близко, что оба невольно замерли. Акабано чувствовал странные, новые нотки в её настроении, которые не мог распознать. Он лишь ждал, не решаясь сделать шаг первым. Когда она вдруг потянула его к себе за шнур кулона и поцеловала — крепко, но нежно, — он не сопротивлялся. Всё произошло естественно, как будто так и должно было быть.
Поцелуй закончился слишком быстро, не оставив ему ни времени, ни слов. Акабано моргнул, глядя на Трикс, — мысли будто растворились в воздухе. И прежде чем успел что-то обдумать, он снова потянулся вперёд, поставив руки, чтобы не потерять опоры, и осторожно, с теплотой, ответил ей.
Теперь им управляло не сознание, не страхи и не логика. Только сердце — живое, дрожащее и честное.

А отдавала Трикс, действительно, фактически частичку себя. Точнее, позволяла без предупреждения явиться в ее маленький личный мир, где долгие месяцы создавала уют таким, каким его видела для себя. Остальные кулоны подразумевали пригласить кого-то, надеть кулон, переместиться, а после возвращения забрать обратно, на будущее, на случай, если еще кого пригласить придется.
— Он переместит тебя прямо к порогу. А дверь всегда будет открыта, если я дома.
Это маленькое обещание после фразы о самих обещаниях вселяло уверенность, что друг действительно придет, что он этого хочет. Ну хоть теперь 24/7 обитай дома.
Но уж чего, а ответа она не ожидала. Сперва появилось непонимание. Потом осознание. И все это так забавно выглядело. Ее руки на коленях, его — опираются на землю. Так по-детски очаровательно, будто-то они не двое взрослых людей в поле, а воспитанники детского сада прячутся от воспитательницы. Девушка улыбнулась, глядя на "одногруппника". Появился такой мощный подъем энергии, хотелось танцевать, петь, да и горы свернуть заодно. Взгляд бегал по его лицу, а собственная улыбка ей самой казалась немного идиотской.
— Ты.. — Не успела начать, как потеряла смысл того, что хотела сказать. Но интонация была похожа на вопросительную. — Я думала, ты меня оттолкнешь. А может даже в какой-то степени хотела.
И, как обычно бывает у Лайтер, появились попытки мыслить логически. Пусть логика не всегда оказывалась правильной.
Улыбка спала, взгляд опустился, а голос стал тише, Трикс разговаривала уже будто бы сама с собой.
— Не оттолкнул, потому что это сон. Только во сне сбываются мечты, которые противоречат здравому смыслу.
Бэллатрикс поежилась от боли, пробежавшей электрическим разрядом по всему телу. Она пыталась вспомнить последние события, что предшествовали этому сну, чтобы понять, почему уснула без Люка. Да, сон приятный, но он же по итогу будет мучить своей несбыточностью. К такому лисенок не приводил до этого. Но вспомнила море, его вкус, нехватку воздуха. Она поняла, что волосы до сих пор пахнут морем и даже взяла в руки прядь и поднесла к лицу.
— Или не сон. Предсмертный бред?
Теперь уже испуганный взгляд смотрел на лицо Акабано, а по щекам текли слезы.
— Что я наделала. Прости.
Девушка крепко обняла друга, как в последний раз, ведь для ее понимания он действительно был последним, пусть и не на яву.
— Я не хотела тебя бросать. Обещала помогать. Снова не подумала.
Обнимая Акабано, Трикс уткнулась носом ему в шею, а пальцы мертвой хваткой вцепились в одежду на спине, будто от этого зависела продолжительность мгновения.

Трикс запуталась — и вместе с ней запутался Акабано. Он старался вслушиваться в её слова, но не мог понять, что происходит. Ведь всё было так чудесно, зачем искать в этом что-то плохое?
— Зачем мне тебя толкать? — тихо спросил он, искренне не понимая.
Происходящее и правда напоминало сон. Только в отличие от Трикс, он не видел в этом ничего страшного — ведь сон был хороший, не кошмар.
— Хороший сон, — растерянно улыбнулся он, будто хотел подбодрить её этой фразой.
Но её уже было не остановить: извинения, слёзы, дрожь — она вцепилась в него, как испуганный котёнок. Акабано тоже обнял её крепко, одной рукой поглаживая по волосам и тихо бормоча успокаивающие слова.
— Ну-ну… всё хорошо, — шептал он, стараясь передать ей хоть немного своего тепла.
В то же время он пытался понять, что именно она сказала. Кто-то из них умер? Или оба? Но, по сути, какая разница… Если это и правда сон, если им осталось совсем немного, разве не стоит просто быть рядом и не ломать чудо?
Он чуть улыбнулся, стараясь сделать голос мягче:
— Ну, если вдруг мы умираем… может, ещё поцелуемся? Это было приятно.
Слышал бы он себя со стороны — наверняка бы смутился. Но сейчас он не думал ни о том, как выглядит, ни о том, что скажет потом. Он только что почувствовал вкус счастья — простого, чистого — и хотел его продлить, хоть на миг.
— Не плачь, пожалуйста, — попросил он, прижимая её к себе чуть сильнее. — Я не обижаюсь. Мне с тобой хорошо, правда.

На некоторое время Трикс перестала реагировать на фразы, вопросы, ожидая окончания этого сна, бреда, или что это там такое. Сны не любят статичности, либо что-то произойдет, либо он кончится. Бред тоже растворится вместе с последним мозговым импульсом. Она уже частично даже успокоилась, смирившись с неизбежным.
Только как сидели, так и продолжали сидеть. Ничего не менялось и Лайтер решилась заговорить, сначала снова сев напротив, чтобы видеть его.
— Я же понимаю, что это все неправильно. Как бы мне не хотелось, все равно невозможно. Где ты и где я.
Трикс рассматривала Акабано так, как не позволяла себе с ним ни разу до этого — не отрываясь, неприкрытым любованием. Только с ноткой грусти. Но в какой-то момент все же пришлось зажмуриться и стиснуть зубы, стараясь перетерпеть боль и чувства. А открыв глаза, продолжила.
— Идиотское сердце. Но я не хочу портить тебе жизнь. Столько времени старалась, чтобы ты не узнал. Но перед другими притворяться проще. И что-то вдруг еще нашло. Странное.
Девушка параллельно пыталась сообразить, что вообще произошло, в какой последовательности? Может это прольет свет на сомнительные моменты. И вовремя заметила, пожалуй, самую привычную деталь, а точнее, ее отсутствие.
— Ты без амулета?
Это показалось странным и не состыковалось ни с реальностью, ни со сном. Она была уверена, что просто так он его никогда не снимет, потому и во сне был бы с медведем на шее. Но, при этом, надевая кулон-ракушку, не обратила ведь внимания на отсутствие зверя. Возможно, разгадка совсем близко.
Бэллатрикс задумалась на секунду и потрогала карман. Бутылек все еще там, как и помнит до этого. Она достала его, перевернув несколько раз, наблюдая, как внутри перекатывается зелье, а потом открыла и понюхала, грустно усмехнувшись.
— Забавно. Одно зелье, но в разных мирах будет разное действие. Если мы во сне, то, выпив его, я проснусь. А если это явь — засну.
Не смотря на уверенность, что все происходящее сон, Трикс не стала рисковать и пить зелье. Вылила на землю, на расстоянии вытянутой руки. В тот же миг трава в том месте пожухла и еще несколько травинок, на которые случайно попали капли.
Еще один ключик к решению задачки. Третьим должны стать ответ и действия Акабано. Может тогда все станет понятно окончательно?

Трикс долго молчала. Так долго, что Акабано сначала решил — ей просто нужно время. Поэтому не тронул тишину, не сделал лишнего движения, просто ждал, стараясь уловить хоть малейшее движение, которое дало бы понять, что она всё ещё здесь, рядом.
Когда она наконец заговорила, сердце болезненно сжалось. Он слушал внимательно, но он, как и она, слишком часто слышал не то, что ему действительно хотели сказать.
— Это из-за моей семьи? — тихо спросил он. — Она тебе не нравится?
Он знал ответ ещё до того, как прозвучал вопрос. Любить его семью — задача почти невозможная. Связаться с ним значило добровольно надеть цепь обязательств перед его родом, принять их странные взгляды, интриги, вечное напряжение. Даже просто дружба с ним уже приносила Трикс проблемы. Конечно, ей это было ни к чему.
Акабано смотрел на неё внимательно, с болью и сожалением. Оказывается, она давно скрывалась, а он не заметил. И от этого стало особенно горько.
— Я не знал, — прошептал он. — Выходит, ты избегала меня поэтому. Я был слепым.. и глупым.
В груди вспыхнуло что-то острое, почти физическая боль — вина, стыд, беспомощность. Ему казалось, что он должен был быть внимательнее, должен был понять, должен был защитить её — но снова не справился.
Он отвёл взгляд, опустил глаза и машинально дёрнул травинку у ног. Вскоре Трикс вылила неподалёку зелье. Тонкие стебели мгновенно пожухли. Акабано уставился на это, будто увидел символ собственной жизни. Всё вокруг было пропитано ядом, всё, к чему он прикасался, увядало.
Он почувствовал, как в душе возвращается старое оцепенение, будто распахнутое настежь сердце столкнулось с холодом и спешно захлопнулось обратно, спасаясь от боли. Эмоции медленно остывали.
— Я снял его в зале, — наконец сказал он почти равнодушно, словно через силу. — Там, похоже, было какое-то колдовство. Амулет почувствовал опасность и начал жечь.
Слова звучали будто издалека. Мир расплывался перед глазами, и Акабано казалось, что он погружается всё глубже — в сон, в себя, в бездну, где не нужно ни объясняться, ни чувствовать.

— Нет, что ты, — мгновенно отреагировала Трикс на догадки Акабано, — конечно нет. Твоя семья ни при чем. Дело во мне. В моем происхождении, точнее, у меня даже семьи то нормальной нет. Будто действительно на помойке найдена. В болезни. Сам понимаешь, с такими как я, отношений не заводят. Опасно и позорно. В истории. Здоровенное гнилое пятно на репутации для тебя и твоей семьи. Я готова на любое их испытание, если бы понадобилось. Но не готова портить тебе жизнь.
А что там творилось в семье, ей действительно никак не мешало.
И, получается, очень качественно избегала, раз не догадался. Только зачем сразу себя винить? От этого Бэллатрикс становилось еще больнее, что виновата она, а винит себя он. Лайтер взяла руку Акабано в свои, прижавшись губами к тыльной стороне ладони.
— Подумай о том, что просто я хорошо скрывалась и скрывала чувства.
Вроде только начала верить в то, что это реальность, как снова в голову ударило противоречие. Недавно же говорил, что с ней ему хорошо. А сейчас снова плохо. Послышалось? Приснилось? Впрочем, не важно. Важнее то, как быть. Обещала быть рядом, поддерживать. Но как можно выполнять обещание, если другу от ее присутствия только хуже становится? И даже не заметила фразы о том, что в школе произошло какое-то колдовство.
Снова больно кольнуло и Трикс сильно зажмурилась, а когда открыла глаза, сначала привстала, чтобы уйти, затормозила и задумалась. Ну не может же бросить друга в таком состоянии. Снова сев, она все так же взяла его руку, на этот раз прижимая и обнимая одной рукой, а вторую приложила к его сердцу, будто пыталась прочувствовать, как магию, то, что творилось у Акабано на душе.
— Как тебе помочь? Ты говоришь, что тебе со мной легче. Но я же вижу, что только хуже. Я бы ушла из твоей жизни. Навсегда. Но обещала быть рядом. Да и боюсь бросать тебя в одиночестве. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Как мы с тобой мечтали когда-то. О том, что ты найдешь солнечную девушку. Прости, но в моем окружении одни меркантильные профурсетки. Вряд ли помогу с поиском. Или это от того, что я сказала? Прости. Не знаю что нашло. Я не хотела, чтобы ты хоть когда-то узнал.
А ведь кажется, что до ее появления Акабано было действительно легко. Но явилась тут, сама поистерила, друга до безэмоциональности довела. Виновата и не единожды.
— Лучше бы утонула. Впрочем, есть еще выход. Можно переместиться в Австралию. Я сварю зелье забвения. И забудем все, что произошло сегодня. Может так тебе станет легче?

Все слова Трикс звучали для него как оправдания. Акабано хмурился, глядя на неё недоверчиво. Её объяснения казались нелепыми и надуманными — будто она просто пыталась убедить саму себя. А когда она начала принижать себя, ему стало физически неприятно слушать. Он резко наморщился, словно от боли.
Попытка спрятаться за безразличием провалилась — раздражение прорывалось наружу, сменяясь злостью. Почему она всё решила за него?! Сердце сжалось от жгучей обиды и чувства никчемности. Ему снова казалось, что его голос ничего не значит. Даже для неё.
Он отвёл взгляд — не чтобы скрыть холод, а чтобы спрятать бурю. Вряд ли Трикс когда-либо видела его сердитым на неё.
Молчание стало почти невыносимым. Ему хотелось закричать: «Какого чёрта?!»
Когда Трикс наконец задала вопрос прямо, он уже не смог сдержаться. Надежда, что его наконец услышат, заставила говорить откровенно, без фильтра.
— Я уже сказал, — голос дрогнул, но стал твёрже. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Именно ты. И я имел в виду именно это.
Он смотрел прямо на неё — взгляд горячий, упрямый, живой.
— Всегда могут быть причины, из-за которых плохо. Но плохо одному и плохо с тобой — это разные вещи. Сейчас мне больно, потому что меня даже не спросили. Не дали выбора. А я бы выбрал тебя.
Он нервно провёл рукой по волосам, лицо вспыхнуло, а голос стал громче.
— И вообще, что ты обо мне думаешь? — выпалил он. — Ладно моя семья! Поверь, связь с оборотнем для нас — не позор, а скорее дополнительный штрих к нашей и без того безумной репутации. Никто бы даже не удивился. А может, стали бы опасаться ещё сильнее.
Он взмахнул руками — уже не скрывая эмоций. Щёки раскраснелись.
— Но ты серьёзно думаешь, что я стал бы переживать за репутацию или безопасность, когда дело касается тебя? Что я бы стыдился?! — в голосе звенела боль и обида. — Не решай за меня, что для меня лучше. Я сам решу.
Он придвинулся ближе, взял Трикс за плечи — не грубо, а настойчиво, чтобы она не отвернулась.
— Я хочу, чтобы ты была рядом. Со мной. Ясно? И я понимаю, что говорю.
Он выдохнул. Все эти слова вырвались одним потоком — слишком быстро, слишком громко, но от самого сердца. Акабано отпустил её, осознав, что мог показаться резким. Если она действительно хочет уйти — он не станет удерживать.
Стыд подкатывал к горлу. Он провёл рукой по лицу, потер переносицу, зажмурился, потом сел, обхватив колени руками. Голос стал тише, глуше.
— Я уже не тот, что раньше, — произнёс он. — Никакая солнечная девушка меня не поймёт. А ты... ты видишь меня лучше, чем я сам. Наверное, потому что и сама умеешь прятать многое.
Он замолчал, подбирая слова.
— Всё изменилось. Даже с того дня, когда мы встретились впервые. Тогда я ещё чувствовал себя живым. Целым. А теперь — нет. Я не чувствую ни тепла, ни доброты, которые раньше были во мне.
Он на мгновение поднял взгляд, будто ища подтверждение в её глазах.
— И всё же… несмотря на это ужасное недопонимание, я чувствую с тобой родство. Такое, какого не чувствовал ни с кем. Может, потому я подумал, что ты — та, кто сможет помочь мне собрать своё сердце. И хотя бы больше не чувствовать одиночества.
Он замер. Голос стал совсем тихим.
— Но если ты не хочешь быть рядом… если хочешь забыть — можешь оставить меня здесь. Я не стану тебя больше беспокоить.
Акабано смотрел вдаль, неподвижно. Сердце сжалось и будто повисло над пропастью, готовое упасть.

Да, таким Акабано Трикс действительно никогда не видела, и это несколько напугало ее. Снова натворила что-то ужасное. И не с кем-то, не с собой, а с дорогим человеком. Бэллатрикс боялась пошевельнуться, виновато глядя на Акабано и внимательно анализируя каждое слово — в следующий раз все-таки следует хорошо думать над тем, что говорить. Обычно на повышение тона у девушки срабатывала защитная реакция в виде ответного повышения тона или дерзости. Но почему-то не сейчас.
Взмах руками заставил Лайтер невольно вздрогнуть, второй раз почти сразу же, когда оказалась взята за плечи. Вздрогнула и напряглась. Но не Акабано она боялась, да и больно даже не было. Шутки мышечной памяти, что вот-вот будет много боли. На секунду показалось, что лицо друга изменилось, стало чуть шире с угловатой и массивной нижней челюстью и изуродованной половиной лица. Билл, когда хотел остановить своенравную девчонку, хватал ее по-разному, в том числе и так же, только сразу сильнее, и давил до ощущения, будто еще немного и ключицы переломятся. Вот и напряглась невольно, готовая терпеть боль.
Вообще, казалось, будто стая ее никогда не отпустит, будет держать до последнего. Ведь столько времени прошло, а до сих пор в большинстве прикосновений чувствуется опасность, злой умысел, чудится рука одного из шести. До сих пор снятся кошмары с ними. И именно они — причина того, что рыжая девушка так быстро бежит из дома очередного знакомого, пытаясь совладать со своим напряженным телом, окаменевшими мышцами и надвигающейся панической атакой.
Но Акабано продолжал говорить, и его голос помог быстро переключиться на него, вернуться из тех страшных воспоминаний. Но хоть и нет тут того кошмара, есть кое-что другое — жгучее чувство вины. Трикс смотрела на мужчину, хотелось плакать и она не понимала на сколько уместным будет просто обнять после того, что снова сама же и натворила. Некоторое время даже пошевелиться боялась, лишь попытавшись незаметно размять окаменевшие руки.
— Я чувствую. И тепло, и доброту.
Столько сказано, на столько надо ответить, но именно этот момент Лайтер выделила самым главным почему-то.
— Прости. Я не хотела тебя оскорбить. И решать за тебя не собиралась. Я ж не знала. Подумала что... И.. Потому скрывала.
Словив ком в горле, Бэллатрикс опустила взгляд. Но и это не помогло. Она закрыла лицо ладонями, стараясь снова не заплакать и уж тем более не заскулить.
— Прости. Я боялась. Еще и была же тогда просто студенткой. А нельзя. Прости. Если бы я знала.. Прости. Я не хотела. Все это.. Сложно. Я запуталась. И чуть совсем не лишила тебя поддержки. Прости.
Она сделала паузу, чтобы закусить губу, перетерпеть новую волну надвигающихся слез и замотала головой.
Нет мне прощения.
— Я такая дура. Прости за недопонимание. И нет. Я не хочу тебя забывать. Снова недопоняла. Подумала, вдруг ты просто захочешь забыть сегодняшнее...
Бэллатрикс наконец-то убрала руки от лица и подняла взгляд, придвинувшись ближе. Влажные глаза блестели, но не более — получалось совладать с самой собой частично. Она потянулась к его лицу, немного неуверенно затормозив на полпути, но все же дотянулась и погладила по щеке большим пальцем, там же и оставив ладонь и глядя в глаза.
— Прости. Пожалуйста. Я буду рядом. Обещаю. Больше не позволю одиночеству захватить тебя.

Как только слова вырвались наружу, напряжение в груди отпустило. Стало легче — почти свободно. Но вместе с этим накатила тяжёлая волна стыда. По реакции Трикс было ясно: он её напугал. Заставил чувствовать себя виноватой. Хоть он и говорил только то, что чувствовал, всё равно вышло слишком резко.
Он знал — с ней стоило быть мягче. Но в этот раз сил не осталось ни на фильтры, ни на осторожные формулировки. Он и так был на грани слишком долго.
Трикс плакала, и ему самому хотелось расплакаться вместе с ней.
Но она хотя бы не пыталась больше убежать. И не тянулась к проклятым зельям. Уже только это приносило облегчение.
Акабано смотрел на неё, нервно прикусывая губу — старую привычку, от которой он считал себя давно исцелившимся. Но вот она снова вернулась, вместе со всеми теми чувствами, что он думал похороненными.
Он попытался отвлечься, зацепившись за мысль, пришедшую внезапно.
— Ты… больше не студентка? — он моргнул, будто заново осознавая её слова в зале. — Прости. Я об этом даже не подумал. Тогда я понимаю, почему ты молчала.
Пальцы Трикс коснулись его щеки, и он на мгновение закрыл глаза. В этом прикосновении было обещание — и он надеялся, что она его исполнит до конца.
Он потянулся ближе, обнял её. Прижал так крепко, будто боялся снова потерять. Как ребёнок зажимает в руках игрушку, которая дарит чувство безопасности.
— Раз уж всё так.. — тихо произнёс он, не отстраняясь. — Есть ещё что-то, что ты хотела бы мне сказать?
Он понимал: лучше сейчас вытащить всё, что застряло между ними. Пока они наконец рядом. Пока она не отворачивается и не закрывает двери, будто там — их «потом».
Где-то глубоко внутри что-то болезненно кольнуло, когда он вспомнил о жене. Но Акабано с усилием вытолкнул эту память за грань сознания. Сейчас было не время. Сейчас была только Трикс.
— Я не сержусь, — сказал он мягче. — Правда. Просто… давай с этого момента всё будет честно. Между нами.
Он чуть сильнее прижал девушку.
— И я тоже постараюсь. Чтобы ты была счастлива. Чтобы ты не чувствовала себя одинокой. Потому что я есть.

— Больше не студентка, — тихим эхом ответила девушка перед тем, как оказаться в крепких объятиях.
В них так уютно, спокойно, защищенно. Трикс положила голову на плечо Акабано, закрыв глаза и спокойно, размеренно дышала, вдыхая его запах. Впервые за долгое время он не навевал грусть, ощущения, что ее мысли и чувства неправильные, позорные, что от них нужно избавляться любой ценой. Игрушка и сама прижималась к ребенку крепко, на сколько могла, мягко взявшись лапками за плечи.
Но открыв глаза, она заметила то самое пятно мертвой травы, в центре которого лежал пустой фиал. Пусто, серо, одиноко, словно иллюстрация ее жизни за последние несколько лет. Маленький серый мир, где нет места краскам, где все помнится в черно-белом цвете, где нет места счастью, только одиночество — верный спутник, ежедневно обещавший быть с ней вечно. Если и рисовала, что бывало редко, давно перестала использовать пастель, любимую ранее, разноцветные карандаши. Только простой карандаш. Даже подарок для Акабано был выполнен простым карандашом. А ведь тогда об этом не задумывалась, просто рисовала, как чувствовала, не ища никаких тайных смыслов в том, что как и почему делает.
— Спасибо, — тихо произнесла она в конце.
Один только цвет среди той серости вспоминается — зеленый цвет радужки. Бэллатрикс, так и не дав ответа сразу, чуть отстранилась, но не полностью, только чтобы увидеть этот зеленый цвет, на сколько это возможно в свете ночных небесных светил. Трикс хотела соприкоснуться лбами, но подумала, что может быть не совсем удобно, слишком близко, чтобы долго и пристально смотреть, но все же, сейчас она была на много ближе, чем в тот момент, когда держалась за шнур кулона, почти вплотную.
— Я и так с тобой честна. Ну. Почти. Только при крайней необходимости что-то скрываю. Самую страшную тайну вот узнал все-таки.
Девушка теперь легко улыбалась, и на мгновение усмехнулась, будто там действительно была ужасная страшная тайна.
— А сейчас даже не знаю, что еще могу сказать. Ничего в голову не приходит. Давай так сделаем. Абсолютно в любой день, в любой момент, ты можешь спросить меня о чем угодно. Обещаю отвечать честно. Ну.. Кроме некоторых вопросов, касающихся моей подработки. Там просто с двумя покупателями клятву заключить пришлось. Не непреложный обет, полегче, но приятного все равно мало будет, если скажу лишнее. Или может даже сейчас что-то конкретное хочешь узнать?

Они постепенно успокаивались в объятиях друг друга. Дыхание выровнялось, сердце перестало судорожно биться. Акабано казалось, что этот день тянется бесконечно — слишком много всего произошло, слишком много чувств обрушилось разом. Он измотан, перегружен, но в то же время благодарен судьбе хотя бы за то, что Трикс больше не плачет. Она даже улыбалась — немного, но искренне. И он улыбнулся в ответ.
— И что ты теперь преподаёшь? Или ты у нас уже декан? — спросил он, пытаясь разрядить обстановку обыденным вопросом. Да и любопытство щекотало: выходит, вся школа знала, а он нет.
Сейчас подобная информация не имела особого значения, но ему хотелось слышать её голос. Хоть какие-то простые вещи после всего этого хаоса.
Она смотрела прямо в глаза, и он не мог отвести взгляда. Будто тонул в её глазах, ощущая, как внутри раскрывается что-то давно засохшее — мягкое, тёплое, почти забытое чувство. Он давно так ни на кого не смотрел. И сам удивлялся, как легко это происходит с ней.
— Больше не надо таких необходимых секретов, — тихо сказал он, сам не особо задумываясь над формулировкой. Просто вырвалось.
Он осторожно провёл ладонью по её волосам, по линии щеки, по шее — медленно, будто заново открывая её, будто видит впервые. И в каком-то смысле именно так оно и было.
— Ладно, не буду про неё спрашивать. Хотя, конечно, хотелось бы, чтобы между нами оставалось как можно меньше таких белых пятен, — он чуть усмехнулся. — Сейчас у меня голова вообще ни о чём думать не хочет, но я запомню. Если захочешь — спрашивай и сама.
Он выдохнул, чувствуя, как снова накатывает усталость, но теперь она была мягкой, спокойной.
— Безумный день.. У меня, кажется, язык уже заплетается. Слишком много эмоций.
Акабано положил голову ей на плечо, аккуратно, будто на миг. Закрыл глаза, позволяя себе короткую передышку рядом с ней — единственную передышку за весь этот вихрь событий.

— Нет. Ничего. Просто хранитель.
"Просто".. То ли оно относится к тому, что девушка в данный момент только на одной должности, то ли к тому, что, не смотря на указанное в правилах равенство, все равно считает себя мелкой сошкой.
Трикс ласково и плавно следовала за прикосновениями руки, подставляла шею. Наконец-то никаких рамок, не нужно больше контролировать каждый свой жест, мимику, слово, чтобы ненароком не выдать себя. Теперь точно настоящая.
— Их больше и не будет, — тихо промурчала девушка, закрыв глаза и продолжая следовать за прикосновениями. Но вскоре встрепенулась, — про нее? Про кого нее? Спрашивай, если хочешь.
А сама не знала, что могла бы спросить. Хотя нет. Был один вопрос. Снова принижающий, что, впрочем, в духе мисс Лайтер. Сначала одни убеждали в ничтожестве, желая подчинить рыжую, потом она сама, в надежде, что это поможет меньше думать о несбыточных мечтах. В какой-то степени даже убедила и была на 95% уверена. Хотя почему "была"? А сейчас и поверить сложно и спросить страшно.
— Прости, — все так же тихо и спокойно продолжила она, гладя по волосам.
Да уж, день богат на эмоции. Но вроде наконец-то все утихло, а размеренное дыхание Бэллатрикс упиралось куда-то в макушку Акабано. Но в голове не замолкали голоса других. Голоса, для которых она была никем, вещью, то и дело сбивая дыхание, которое Трикс быстро пыталась восстановить.
— Отдохни. Банни.

— Хранитель… Тебе подходит. Я тоже когда-то начинал с Хранителя Слизерина.
Улыбка сама появилась, когда в память ворвались обрывки юности — яркие, горячие, будто вчера. Он видел себя тогда: лёгкого, как ветер; живого; с бесшабашным смехом. Вспомнил, как они решились спалить гостиную
Рейвенкло. Как он впервые влюбился и пел под самыми окнами, не стесняясь ни секунды. Смешно, наивно — и удивительно светло.
Интересно, смог бы он сейчас?
Петь серенады, собирать цветы с клумб, вытворять какую-нибудь глупость, вроде того чтобы покрасить им двоим волосы в розовый..
Казалось бы — нет. Но где-то глубоко внутри всё же звучало «да».
— Про неё?.. А, — он моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Я про твою подработку. Ты сама сказала — не скрашивать. И… за что ты опять извиняешься?
Он действительно начал клевать носом. Лёгкость и опустошённость накатывали одновременно, как мягкая волна. В веках появилась тяжесть. Мысль о том, чтобы вернуться домой, на секунду показалась разумной — дом ведь недалеко. Но его состояние делало любое расстояние слишком большим.
Её тёплое прозвище снова заставило его улыбнуться. Он поднял на девушку сонные глаза — и на миг задержал дыхание. Она казалась такой красивой.. Будто ночь сама подсвечивала её.
— Глупо так начинать, наверное.. — пробормотал он уже почти шёпотом. — Но я сейчас просто.. выключусь. Побудешь рядом? Я бы позвал домой, но.. не дойду. И ты ведь никогда не была против открытого неба. А здесь.. красиво..
Он говорил, почти не фильтруя поток мыслей, голос плавно таял, становясь всё тише.
Потом — замолк.
Глаза закрылись сами собой.
И Акабано уснул, так и не разжимая объятий — тёпло прижимаясь к девушке под тихим дыханием ночи.

Трикс задумалась. Вроде не говорила совсем не спрашивать. Только предупредила, что не на все сможет ответить. Ладно, разберутся позже, может даже сама что-то расскажет, а сейчас, судя по всему, лучше ему голову лишней информацией больше не забивать, а то вон как устал.
Конечно побуду, — подумала она, но в ответ лишь провела ладонью по голове Акабано.
К нему домой ей и самой не хотелось. Дойти бы смогла помочь, но там пришлось бы разлучиться. Во-первых, из-за жены. Рыжая осуждала решения той, особенно, видя, к чему они привели, потому видеть никак не хотела, ибо любое неосторожное слово могло привести к конфликту. Да и что скажет? "Здрасьте, я люблю вашего мужа"? Комично и бредово. Вторая причина — дочь. С Аней, как показалось, у них и вовсе взаимная неприязнь. Конечно, можно прошлую их встречу списать на нервы, но будто бы и в спокойном состоянии обеим есть к чему придраться.
Может все-таки лишняя?
В груди и горле защемило и, чтобы справиться с грустью, Трикс поспешила отвлечься на небо, звезды, поднимая взгляд на сколько могла выше, чтобы проще было справиться с надвигающимися слезами. Со стороны же будто ее ничего и не гложило. Словно просто смотрит на звезды, параллельно обнимая Акабано одной рукой, а второй — поглаживая его по волосам.
Вскоре Лайтер начала мурчать себе под нос мелодию. Спокойную, убаюкивающую. Впрочем, слова той песни тоже про сон, но сегодня без слов. Когда-то эту песню, усыпляя и успокаивая, в Брисбене, или позже, в Нью-Йорке, пел Рей. И тут дошло. Другую мелодию, которой в детстве Бэллатрикс успокаивалась сама, слова которой долгое время пыталась вспомнить, сейчас напрочь забыла. Интересно получалось. Будто девушка постепенно отдалялась от семьи. Сначала прижгла родинку, как у отца, просто та находилась очень близко к ненавистному шраму, вот и попала случайно под раздачу. Потом сменился патронус, который до этого был как у брата. С тетей еще поссорилась и уже почти полгода не разговаривает. Вот теперь и мамину колыбельную забыла. А может забыла еще где-то между родинкой и патронусом, просто заметила только сейчас.
Хотя... Это все не важно. Сейчас важно настоящее. А в настоящем спокойствие, в любимое время суток, любимое время года, смотрит на любимые виды, а рядом любимый человек.